"Сын Человеческий".
Apr. 11th, 2016 11:52 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
contemplatorАвтор паблика Под корень пишет:
А вот потаённое свидетельство о каторжном острове Сахалин. Там собрался цветастый русский сброд со всей России. У него хвост, как у огненного петуха: бродяги и людоеды, убийцы и сектанты, сложившие страшную сахалинскую песню:
«Пока шли мы с Тюмени, —
Ели мы гусей,
А как шли мы до Онора, —
Жрали мы людей».
Но попадались на Сахалине и совершенно удивительные бродяги:
«В посту Александровском вы часто встретите на улице высокого мужчину, красавца и богатыря — настоящего Самсона. Длинные вьющиеся волосы до плеч. Всегда без шапки. На лбу перевязь из серебряного галуна. Таким же галуном обшит и арестантский халат. В руках высокий посох.
Он идёт, разговаривая с самим собою. Выражение лица благородное и вдохновенное. С него смело можно писать пророка.
Это Регенов, бродяга, душевнобольной.
На вопрос:
— Кто вы такой?
Он отвечает:
— Сын человеческий.
— Почему же это так?
— Мой отец был крепостной. Его все звали «человек» да «человек». Отец был «человек», значит, я сын человеческий.
В те дни, когда Регенову не удаётся удирать из-под надзора в пост Александровский и приходится сидеть в психиатрической лечебнице, в селе Михайловском, он занимается целые дни тем, что пишет письма «к человечеству».
Первым вопросом его при знакомстве со мной было:
— Вы из-за моря приехали?
— Да.
— Скажите, да есть ли там человечество?
— Есть!
Регенов с недоумением пожал плечами.
— Странно! Я думал, что все померли. Пишу, пишу письма, чтобы водворили справедливость, — никакого ответа!
«Правды нет на свете» — это пункт помешательства Регенова.
— Оттого даже французский король пошёл бродяжить! — поясняет он.
— Как так?
— Так! Нет нигде правды, он и сделался бродягой. Сказался чужим именем и бродяжит.
— Да вы это наверное знаете?
— Чего вернее!.. Скажите, во Франции есть король?
— Нет.
— Ну, так и есть. Ушёл бродяжить. Разве без правды жить можно?
У Регенова в психиатрическом отделении отдельная комната. Подоконники убраны раковинами. На подоконник к нему слетаются голуби, которых он кормит крошками. В комнате с ним живёт и собака, с которой он иногда разговаривает часами:
— Бессловесное! Человечество говорит, что у тебя замечательный нюх. Отыщи, где правда. Шерш!
На голых стенах два украшения: скрипка, из которой Регенов время от времени, в минуту тоски, извлекает душу раздирающие звуки, «чтобы пробудить спящие сердца», и на почётном видном месте висит палочка с длинною ниткой.
На вопрос, что это, Регенов отвечает:
— Бич для человечества.
Регенов очень тих, кроток и послушен, с доктором он вежлив, предупредителен и любезен, но тюремное начальство ненавидит, считая его «вместилищем всяческой неправды».
Есть одна фраза, чтоб привести этого кроткого и добродушного человека моментально в неистовое бешенство. Стоит сказать:
— Я тебе Бог и царь!
Надо заметить, что для сахалинской мелкой тюремной администрации есть одно «непростительное» слово «закон», когда его произносит ссыльно-каторжный. В устах каторжанина это слово приводит их в неистовство.
— Это не по закону! — заявляет каторжник.
— Я тебе дам закон! — кричит вне себя мелкий сахалинский чинуша и топает ногами. — Я тебе покажу «закон»!
Зато у них есть любимое выражение:
— Я тебе Бог и царь!
Я слышал, как это кричали не только помощники смотрителей тюрем, но даже старшие надзиратели!
При словах «я тебе Бог и царь» глаза Регенова наливаются кровью, синие жилы вздуваются на побагровевшем лице, он вскакивает с воплем:
— Что? Что ты сказал?
И бывает страшен. При его колоссальной силе он действительно может Бог знает чего наделать.
Другое слово, которое приводит Регенова в исступление, это:
— Терпи!
Он страшно волнуется даже при одном воспоминании об увещевателях, которые приходили увещевать его в тюрьмах.
— Ты ешь, пьёшь, гуляешь, хорошо тебе говорить: «терпи».
Рассказывая мне об этих увещаниях, Регенов разволновался и так ударил кулаком по столу, что от стола отлетел угол. Было жутко.
Регенов с восемнадцати лет по тюрьмам. До восемнадцати лет он, под своей настоящей фамилией Толмачева, служил в поварятах, а затем вдруг пришёл к убеждению, что «правды нет на свете» и ушёл, «как французский король», бродяжить. Регенов — его бродяжеское прозвище. Как бродяга, он попал на каторгу. Он никого не убил, никого не ограбил и на вопрос:
— Вот вы любите правду, — правду и скажите: этих дел за вами нет?
Отвечает не то, что с негодованием, а с изумлением:
— Да разве это можно? Разве это «правда»?
Но при колоссальной физической силе, водворяя правду, он натворил Бог знает сколько буйств, нанёс невероятное число оскорблений, «бунтовал» неисчислимое число раз. И сколько наказаний вынес этот строптивый, дерзкий, буйный арестант-бунтарь! Так прошло двадцать пять лет. Бегая с каторги, с поселений, принимая за побеги плети и розги, Регенов прошёл всю Сибирь и добрался до Хабаровска. В Хабаровске он сидел в кабаке, когда туда вошёл квартальный. Все сняли шапки, кроме Регенова.
— Ты почему не снимаешь шапки?
— А зачем я здесь перед тобой буду снимать шапку? В кабаке все равны. Все пьяницы.
— Да ты кто такой?
— Бродяга.
— Бродяга?! И смеешь ещё разговаривать? Да знаешь ли ты, что я тебе «Бог и царь»?!
Угораздило квартального сказать эту фразу, «ходовую» не только на Сахалине, но и во всей Сибири. Что тут только наделал Регенов, Бог его знает!
— Всё бил! — кратко поясняет он, вспоминая об этом случае.
Его взяли, как бродягу, осудили на полтора года на каторгу и затем на поселенье за бродяжество, с телесным наказанием за побеги, и сослали на Сахалин.
На Сахалине, с его нравом и с его силой, он был сейчас же зачислен в число опаснейших каторжников. Он беспрестанно бегал из тюрьмы, и, когда Регенов, Коробейников и Заварин, — теперь они все трое в психиатрическом отделении, — появлялись где-нибудь на дороге, им навстречу посылали отряд.
— Регенов, Коробейников и Заварин идут из Рыковского! — это была страшная весть, и пока это трио не ловили, чиновники остерегались ездить из Александровска в Рыковское.
Этот сумасшедший богатырь, действительно, может наводить ужас. Несколько лет тому назад он зашёл в здание карантина, когда там была только что пригнанная партия ссыльнокаторжных женщин, ожидавшая, пока их разберут в сожительницы поселенцы. Регенову приглянулась одна из каторжанок, да и ей, видимо, понравился силач-красавец.
Регенов решил «начать жить по правде».
— Уне есть человеку едину быти.
Выгнал всех баб из карантинного сарая, выкинул все их вещи, оставил только понравившуюся ему каторжанку и объявил:
— Кто хоть близко подойдёт к карантину — убью.
Сарай окружили стражей, но идти никто не решался.
И Регенов живой бы не дался, и у нападающих были бы человеческие жертвы.
Решили взять его измором. Несколько дней длилась осада, пока каторжанка, изнемогшая от голода, сама не сбежала, воспользовавшись сном своего сумасшедшего друга.
Тогда Регенов переколотил в «карантине» все окна, переломал все скамьи и нары и ушёл, разочарованный и разогорчённый. О женщинах с тех пор он не желает даже слышать:
— Разве они могут по правде жить? Им бы только жрать!
В самый день моего отъезда с Сахалина ко мне, в посту Александровском, явился Регенов:
— Пришёл проститься. Увидите человечество, скажите…
— Да вы спрашивались, Регенов, у доктора?
— Нет.
— Как же вы так? Опять поймают!
— Нет!
Регенов добродушно улыбнулся.
— Не беспокойтесь. Я на этот случай все телефонные столбы выворотил.
Селенье Михайловское соединено с постом Александровским телефоном.
— Шёл по дороге да столбы и выворачивал, чтоб не могли сказать, что я ушёл. Все до одного, и проволоки даже, перервал.
Увы! Любитель правды не солгал: это была правда.
При таких деяниях Регенову приходилось плохо на Сахалине. И так длилось до 1897 г., когда на Сахалин впервые был командирован «не полагающийся по штату» психиатр, и впервые же было устроено и психиатрическое отделение. Психиатр, едва посмотрев на «неисправимого» арестанта-бунтаря, сказал:
— Господа! Да ведь это сумасшедший.
И посадил его в своё отделение, которое быстро наполнилось: только в 1897 г., в посту Александровском, среди каторжан оказалось семьдесят три сумасшедших..»
Влас Михайлович Дорошевич «Сахалин (Каторга)», 1903 г.
А вот потаённое свидетельство о каторжном острове Сахалин. Там собрался цветастый русский сброд со всей России. У него хвост, как у огненного петуха: бродяги и людоеды, убийцы и сектанты, сложившие страшную сахалинскую песню:
«Пока шли мы с Тюмени, —
Ели мы гусей,
А как шли мы до Онора, —
Жрали мы людей».
Но попадались на Сахалине и совершенно удивительные бродяги:
«В посту Александровском вы часто встретите на улице высокого мужчину, красавца и богатыря — настоящего Самсона. Длинные вьющиеся волосы до плеч. Всегда без шапки. На лбу перевязь из серебряного галуна. Таким же галуном обшит и арестантский халат. В руках высокий посох.
Он идёт, разговаривая с самим собою. Выражение лица благородное и вдохновенное. С него смело можно писать пророка.
Это Регенов, бродяга, душевнобольной.
На вопрос:
— Кто вы такой?
Он отвечает:
— Сын человеческий.
— Почему же это так?
— Мой отец был крепостной. Его все звали «человек» да «человек». Отец был «человек», значит, я сын человеческий.
В те дни, когда Регенову не удаётся удирать из-под надзора в пост Александровский и приходится сидеть в психиатрической лечебнице, в селе Михайловском, он занимается целые дни тем, что пишет письма «к человечеству».
Первым вопросом его при знакомстве со мной было:
— Вы из-за моря приехали?
— Да.
— Скажите, да есть ли там человечество?
— Есть!
Регенов с недоумением пожал плечами.
— Странно! Я думал, что все померли. Пишу, пишу письма, чтобы водворили справедливость, — никакого ответа!
«Правды нет на свете» — это пункт помешательства Регенова.
— Оттого даже французский король пошёл бродяжить! — поясняет он.
— Как так?
— Так! Нет нигде правды, он и сделался бродягой. Сказался чужим именем и бродяжит.
— Да вы это наверное знаете?
— Чего вернее!.. Скажите, во Франции есть король?
— Нет.
— Ну, так и есть. Ушёл бродяжить. Разве без правды жить можно?
У Регенова в психиатрическом отделении отдельная комната. Подоконники убраны раковинами. На подоконник к нему слетаются голуби, которых он кормит крошками. В комнате с ним живёт и собака, с которой он иногда разговаривает часами:
— Бессловесное! Человечество говорит, что у тебя замечательный нюх. Отыщи, где правда. Шерш!
На голых стенах два украшения: скрипка, из которой Регенов время от времени, в минуту тоски, извлекает душу раздирающие звуки, «чтобы пробудить спящие сердца», и на почётном видном месте висит палочка с длинною ниткой.
На вопрос, что это, Регенов отвечает:
— Бич для человечества.
Регенов очень тих, кроток и послушен, с доктором он вежлив, предупредителен и любезен, но тюремное начальство ненавидит, считая его «вместилищем всяческой неправды».
Есть одна фраза, чтоб привести этого кроткого и добродушного человека моментально в неистовое бешенство. Стоит сказать:
— Я тебе Бог и царь!
Надо заметить, что для сахалинской мелкой тюремной администрации есть одно «непростительное» слово «закон», когда его произносит ссыльно-каторжный. В устах каторжанина это слово приводит их в неистовство.
— Это не по закону! — заявляет каторжник.
— Я тебе дам закон! — кричит вне себя мелкий сахалинский чинуша и топает ногами. — Я тебе покажу «закон»!
Зато у них есть любимое выражение:
— Я тебе Бог и царь!
Я слышал, как это кричали не только помощники смотрителей тюрем, но даже старшие надзиратели!
При словах «я тебе Бог и царь» глаза Регенова наливаются кровью, синие жилы вздуваются на побагровевшем лице, он вскакивает с воплем:
— Что? Что ты сказал?
И бывает страшен. При его колоссальной силе он действительно может Бог знает чего наделать.
Другое слово, которое приводит Регенова в исступление, это:
— Терпи!
Он страшно волнуется даже при одном воспоминании об увещевателях, которые приходили увещевать его в тюрьмах.
— Ты ешь, пьёшь, гуляешь, хорошо тебе говорить: «терпи».
Рассказывая мне об этих увещаниях, Регенов разволновался и так ударил кулаком по столу, что от стола отлетел угол. Было жутко.
Регенов с восемнадцати лет по тюрьмам. До восемнадцати лет он, под своей настоящей фамилией Толмачева, служил в поварятах, а затем вдруг пришёл к убеждению, что «правды нет на свете» и ушёл, «как французский король», бродяжить. Регенов — его бродяжеское прозвище. Как бродяга, он попал на каторгу. Он никого не убил, никого не ограбил и на вопрос:
— Вот вы любите правду, — правду и скажите: этих дел за вами нет?
Отвечает не то, что с негодованием, а с изумлением:
— Да разве это можно? Разве это «правда»?
Но при колоссальной физической силе, водворяя правду, он натворил Бог знает сколько буйств, нанёс невероятное число оскорблений, «бунтовал» неисчислимое число раз. И сколько наказаний вынес этот строптивый, дерзкий, буйный арестант-бунтарь! Так прошло двадцать пять лет. Бегая с каторги, с поселений, принимая за побеги плети и розги, Регенов прошёл всю Сибирь и добрался до Хабаровска. В Хабаровске он сидел в кабаке, когда туда вошёл квартальный. Все сняли шапки, кроме Регенова.
— Ты почему не снимаешь шапки?
— А зачем я здесь перед тобой буду снимать шапку? В кабаке все равны. Все пьяницы.
— Да ты кто такой?
— Бродяга.
— Бродяга?! И смеешь ещё разговаривать? Да знаешь ли ты, что я тебе «Бог и царь»?!
Угораздило квартального сказать эту фразу, «ходовую» не только на Сахалине, но и во всей Сибири. Что тут только наделал Регенов, Бог его знает!
— Всё бил! — кратко поясняет он, вспоминая об этом случае.
Его взяли, как бродягу, осудили на полтора года на каторгу и затем на поселенье за бродяжество, с телесным наказанием за побеги, и сослали на Сахалин.
На Сахалине, с его нравом и с его силой, он был сейчас же зачислен в число опаснейших каторжников. Он беспрестанно бегал из тюрьмы, и, когда Регенов, Коробейников и Заварин, — теперь они все трое в психиатрическом отделении, — появлялись где-нибудь на дороге, им навстречу посылали отряд.
— Регенов, Коробейников и Заварин идут из Рыковского! — это была страшная весть, и пока это трио не ловили, чиновники остерегались ездить из Александровска в Рыковское.
Этот сумасшедший богатырь, действительно, может наводить ужас. Несколько лет тому назад он зашёл в здание карантина, когда там была только что пригнанная партия ссыльнокаторжных женщин, ожидавшая, пока их разберут в сожительницы поселенцы. Регенову приглянулась одна из каторжанок, да и ей, видимо, понравился силач-красавец.
Регенов решил «начать жить по правде».
— Уне есть человеку едину быти.
Выгнал всех баб из карантинного сарая, выкинул все их вещи, оставил только понравившуюся ему каторжанку и объявил:
— Кто хоть близко подойдёт к карантину — убью.
Сарай окружили стражей, но идти никто не решался.
И Регенов живой бы не дался, и у нападающих были бы человеческие жертвы.
Решили взять его измором. Несколько дней длилась осада, пока каторжанка, изнемогшая от голода, сама не сбежала, воспользовавшись сном своего сумасшедшего друга.
Тогда Регенов переколотил в «карантине» все окна, переломал все скамьи и нары и ушёл, разочарованный и разогорчённый. О женщинах с тех пор он не желает даже слышать:
— Разве они могут по правде жить? Им бы только жрать!
В самый день моего отъезда с Сахалина ко мне, в посту Александровском, явился Регенов:
— Пришёл проститься. Увидите человечество, скажите…
— Да вы спрашивались, Регенов, у доктора?
— Нет.
— Как же вы так? Опять поймают!
— Нет!
Регенов добродушно улыбнулся.
— Не беспокойтесь. Я на этот случай все телефонные столбы выворотил.
Селенье Михайловское соединено с постом Александровским телефоном.
— Шёл по дороге да столбы и выворачивал, чтоб не могли сказать, что я ушёл. Все до одного, и проволоки даже, перервал.
Увы! Любитель правды не солгал: это была правда.
При таких деяниях Регенову приходилось плохо на Сахалине. И так длилось до 1897 г., когда на Сахалин впервые был командирован «не полагающийся по штату» психиатр, и впервые же было устроено и психиатрическое отделение. Психиатр, едва посмотрев на «неисправимого» арестанта-бунтаря, сказал:
— Господа! Да ведь это сумасшедший.
И посадил его в своё отделение, которое быстро наполнилось: только в 1897 г., в посту Александровском, среди каторжан оказалось семьдесят три сумасшедших..»
Влас Михайлович Дорошевич «Сахалин (Каторга)», 1903 г.
