"Розовое" христианство Розанова (2).
Jun. 28th, 2016 07:51 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
contemplatorВ продолжение статьи "Розовое" христианство Розанова.
В. Розанов верно подметил поразительное несоответствие храма и венчающихся в нём. "Ведь только от того, что никто из венчающихся, радостно в себя погружённых, и никто из празднично настроенных гостей не оглядывается кругом и не вглядывается в церковные лики, - только от этого невнимания никто не замечает, до чего странная и чуждая толпа вошла в храм с чуждыми храму мыслями, чувствами; до чего она самому храму не нужна и, по правде сказать, враждебна".
Как мы помним, Розанов назвал католический кафедральный собор («Duomo») в Мюнхене "капищем Молоха" и "казармой сатаны".
К сожалению, я не смог найти в тырнете фоток этого собора. За время Второй мировой войны Мюнхен 71 раз подвергался бомбардировкам и был сильно разрушен; исторический центр города был практически полностью уничтожен. Скорее всего, и собор тоже был разрушен. Есть только фото Дуомо в Милане.
Может быть, глядя на этот собор, мы отчасти поймём, что видел Розанов в Мюнхене.
Кстати, там, возле Дуомо в Милане, говорят, есть очень необычный памятник.
Ну да ладно, этот памятник нашей темы не касается. Вернёмся к нашим баранам.
Итак, Василий Розанов говорит, что тёмные лики преподобных в храме резко контрастируют со светлыми лицами венчающихся в нём. Значит, надо "осветлить" христианство, превратить его в "белое христианство". Не новобрачных "приспосабливать" к христианству, а, наоборот, христианство "приспособить" к новобрачным.
Известно, что Розанов внёс "рацпредложение" по улучшению церковной жизни, которое заключалось в следующем: «...я предложил на Религиозно-Философских собраниях, чтобы новобрачным первое время после венчания предоставлено было оставаться там, где они и повенчались; потому что я читал у Андрея Печерского, как в прекрасной церемонии постригаемая в монашество девушка проводит в моленной (церковь старообрядческая) трое суток, и ей приносят туда еду и питье. "Чтó монахам - тó и семейным, равная честь и равный обряд" - моя мысль. Это - о провождении в священном месте нескольких суток новобрачия, суток трёх, суток семи, - я повторил потом (передавая о предложении в Рел.-Фил. собрании) и в "Нов. Вр." Уединение вместо молитвы, при мерцающих образах, немногих зажжённых лампадах, без людей, без посторонних, без чужих глаз, без чужих ушей... какие всё это может родить думы, впечатления! И как бы эти переживания протянулись длинной полосой тихого религиозного света в начинающуюся и уже начавшуюся супружескую жизнь, - начавшуюся именно здесь, в Доме молитвы. <...> Мне представлялась ночь, и половина храма с открытым куполом, под звёздами, среди которого подымаются небольшие деревца и цветы, посаженные в почву по дорожкам, откуда вынуты половицы пола и насыпана чёрная земля. Вот тут-то, среди цветов и дерев и под звёздами, в природе и вместе с тем во храме, юные проводят неделю, две, три, четыре... <...> Они остаются здесь до ясно обозначившейся беременности. Здесь - и бассейн. Ведь в ветхозаветном храме был же бассейн для погружения священников и первосвященника, - "каменное море", утверждённое на спинах двенадцати изваянных быков. Почему эту подробность ветхозаветного культа не внести в наши церкви, где есть же ветхозаветный "занавес", где читаются "паремии", т. е. извлечения из ветхозаветных книг. И вообще со Священным Писанием Ветхого Завета у нас не разорвано. Да и в Новом Завете... Разве мы не читаем там, разве на богослужении нашем не возглашается: "Говорю вам, что Царствие Божие подобно Чертогу Брачному..." "Чертогу брачному" - конечно, это не в смысле танцующей вечеринки гостей, которая не отличается от всяких других вечеринок и к браку никакого отношения не имеет, а в смысле - комнаты двух новобрачных, в смысле их опочивальни» (Опавшие листья. Короб первый (1912г.)).
То есть Розанов абсолютно не понимает глубинной связи аскетики с мистикой. Я, в своё время, много его читал, но так и не нашёл у него описание изменённых состояний сознания - молитвенного экстаза, исступления, транса; он даже о бесовской одержимости умалчивает, как будто всех этих феноменов духовной жизни вовсе не существует. Зато у него много (на самом деле - очень много) всевозможных "обсасываний" полового экстаза. По всей видимости, ему был известен только этот экстаз; он боготворил этот природный, естественный экстаз и пытался "узаконить" его в христианстве, "освятить" его и сделать элементом церковного культа.
При этом Розанов вовсе не случайно обращается ветхозаветной обрядности. Дело в том, что брак - это вообще установление ветхозаветное; и он освящается не в Новом, а в Ветхом завете. А Новый завет знает более возвышенное, сверхъестественное начало - тайну незапятнанной девственности.
В статье Религия и нравственность я показал, что естественное, природное поведение - безнравственно, а неестественное или противоестественное - нравственно! И, вообще говоря, вся христианская жизнь противоестественна, потому что цель её - создание "новой твари". Задача всякого христианина - отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях, и облечься в нового человека Христа, созданного по Богу, в праведности и святости истины (Еф. 4:22-24). Уже здесь, на земле, ставится задача претворять своё жалкое, тленное тело в божественное, нескудеющее.
Церковные лики на иконах, которые отметил Розанов, - это и есть прообраз "новой твари", прообраз грядущего преображённого человечества, - говорит Евгений Трубецкой в "Умозрении в красках". И, так как этого человечества мы пока не видим в нынешних грешных людях, а только угадываем, икона может служить лишь символическим его изображением. Что означает в этом изображении истончённая телесность? Это - резко выраженное отрицание того самого биологизма, который возводит насыщение плоти в высшую и безупречную заповедь [1]. Ведь именно этой бесовской заповедью оправдывается не только грубо-утилитарное и жестокое отношение человека к низшей твари, но и право каждого данного народа на кровавую расправу с другими народами, препятствующими его насыщению. Измождённые лики святых на иконах противополагают этому кровавому царству самодовлеющей и сытой плоти не только "истончённые чувства", но прежде всего - новую норму жизненных отношений. Это - то царство, которого плоть и кровь не наследуют.
Воздержание от еды и в особенности от мяса тут достигает двоякой цели: во-первых, это смирение плоти служит непременным условием одухотворения человеческого облика; во-вторых, оно тем самым подготовляет грядущий мир человека с человеком и человека с низшей тварью. Конечно, важнейшее в иконописи - радость победы Богочеловека над зверочеловеком, введение во храм примирённого человечества и всей твари; но к этой радости человек должен быть подготовлен подвигом: он не может войти в состав Божьего храма таким, как есть, потому что для необрезанного сердца и для разжиревшей, самодовлеющей плоти в этом храме нет места (и вот почему иконы нельзя писать с живых людей).
Чтобы прорваться в высшие сферы духовной жизни, чтобы трансцендентное хотя бы на миг и ценою величайших усилий стало для нас имманентным и "небо приклонилось земле" (по выражению В. Соловьёва), нужен не только порыв вдохновения, но неизбежны и муки, которые обычно называются муками рождения и которые на самом деле представляют собой борение нашего подлинного мистического "Я", в своих корнях связанного с Логосом, и "я" эмпирического, "житейского" или даже животного. В этой повседневной борьбе с житейской обыденностью, в стремлении отстоять и утвердить примат религиозных переживаний над чувствами "мирскими", и заключается, по мнению С. Булгакова, идея монашества. И в этом смысле нечто монашеское (у одних больше, у других меньше) должно быть - и есть - во всяком подлинно религиозном человеке.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
[1] Евгений Трубецкой пишет о себе, что он осязательно это понял, когда, после осмотра икон в музее Александра lll в Петрограде случайно попал в Эрмитаж. "Чувство острой тошноты, которое я испытал при виде Рубенсовских вакханалий, тотчас объяснило мне то самое свойство икон, о котором я думал: вакханалия и есть крайнее олицетворение той жизни, которая отталкивается иконой. Разжиревшая трясущаяся плоть, которая услаждается собою, жрёт и непременно убивает, чтобы пожирать, - это то самое, чкму прежде всего преграждают путь благословляющие персты".
В. Розанов верно подметил поразительное несоответствие храма и венчающихся в нём. "Ведь только от того, что никто из венчающихся, радостно в себя погружённых, и никто из празднично настроенных гостей не оглядывается кругом и не вглядывается в церковные лики, - только от этого невнимания никто не замечает, до чего странная и чуждая толпа вошла в храм с чуждыми храму мыслями, чувствами; до чего она самому храму не нужна и, по правде сказать, враждебна".
Как мы помним, Розанов назвал католический кафедральный собор («Duomo») в Мюнхене "капищем Молоха" и "казармой сатаны".
К сожалению, я не смог найти в тырнете фоток этого собора. За время Второй мировой войны Мюнхен 71 раз подвергался бомбардировкам и был сильно разрушен; исторический центр города был практически полностью уничтожен. Скорее всего, и собор тоже был разрушен. Есть только фото Дуомо в Милане.
Может быть, глядя на этот собор, мы отчасти поймём, что видел Розанов в Мюнхене.
Кстати, там, возле Дуомо в Милане, говорят, есть очень необычный памятник.
Ну да ладно, этот памятник нашей темы не касается. Вернёмся к нашим баранам.
Итак, Василий Розанов говорит, что тёмные лики преподобных в храме резко контрастируют со светлыми лицами венчающихся в нём. Значит, надо "осветлить" христианство, превратить его в "белое христианство". Не новобрачных "приспосабливать" к христианству, а, наоборот, христианство "приспособить" к новобрачным.
Известно, что Розанов внёс "рацпредложение" по улучшению церковной жизни, которое заключалось в следующем: «...я предложил на Религиозно-Философских собраниях, чтобы новобрачным первое время после венчания предоставлено было оставаться там, где они и повенчались; потому что я читал у Андрея Печерского, как в прекрасной церемонии постригаемая в монашество девушка проводит в моленной (церковь старообрядческая) трое суток, и ей приносят туда еду и питье. "Чтó монахам - тó и семейным, равная честь и равный обряд" - моя мысль. Это - о провождении в священном месте нескольких суток новобрачия, суток трёх, суток семи, - я повторил потом (передавая о предложении в Рел.-Фил. собрании) и в "Нов. Вр." Уединение вместо молитвы, при мерцающих образах, немногих зажжённых лампадах, без людей, без посторонних, без чужих глаз, без чужих ушей... какие всё это может родить думы, впечатления! И как бы эти переживания протянулись длинной полосой тихого религиозного света в начинающуюся и уже начавшуюся супружескую жизнь, - начавшуюся именно здесь, в Доме молитвы. <...> Мне представлялась ночь, и половина храма с открытым куполом, под звёздами, среди которого подымаются небольшие деревца и цветы, посаженные в почву по дорожкам, откуда вынуты половицы пола и насыпана чёрная земля. Вот тут-то, среди цветов и дерев и под звёздами, в природе и вместе с тем во храме, юные проводят неделю, две, три, четыре... <...> Они остаются здесь до ясно обозначившейся беременности. Здесь - и бассейн. Ведь в ветхозаветном храме был же бассейн для погружения священников и первосвященника, - "каменное море", утверждённое на спинах двенадцати изваянных быков. Почему эту подробность ветхозаветного культа не внести в наши церкви, где есть же ветхозаветный "занавес", где читаются "паремии", т. е. извлечения из ветхозаветных книг. И вообще со Священным Писанием Ветхого Завета у нас не разорвано. Да и в Новом Завете... Разве мы не читаем там, разве на богослужении нашем не возглашается: "Говорю вам, что Царствие Божие подобно Чертогу Брачному..." "Чертогу брачному" - конечно, это не в смысле танцующей вечеринки гостей, которая не отличается от всяких других вечеринок и к браку никакого отношения не имеет, а в смысле - комнаты двух новобрачных, в смысле их опочивальни» (Опавшие листья. Короб первый (1912г.)).
То есть Розанов абсолютно не понимает глубинной связи аскетики с мистикой. Я, в своё время, много его читал, но так и не нашёл у него описание изменённых состояний сознания - молитвенного экстаза, исступления, транса; он даже о бесовской одержимости умалчивает, как будто всех этих феноменов духовной жизни вовсе не существует. Зато у него много (на самом деле - очень много) всевозможных "обсасываний" полового экстаза. По всей видимости, ему был известен только этот экстаз; он боготворил этот природный, естественный экстаз и пытался "узаконить" его в христианстве, "освятить" его и сделать элементом церковного культа.
При этом Розанов вовсе не случайно обращается ветхозаветной обрядности. Дело в том, что брак - это вообще установление ветхозаветное; и он освящается не в Новом, а в Ветхом завете. А Новый завет знает более возвышенное, сверхъестественное начало - тайну незапятнанной девственности.
В статье Религия и нравственность я показал, что естественное, природное поведение - безнравственно, а неестественное или противоестественное - нравственно! И, вообще говоря, вся христианская жизнь противоестественна, потому что цель её - создание "новой твари". Задача всякого христианина - отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях, и облечься в нового человека Христа, созданного по Богу, в праведности и святости истины (Еф. 4:22-24). Уже здесь, на земле, ставится задача претворять своё жалкое, тленное тело в божественное, нескудеющее.
Церковные лики на иконах, которые отметил Розанов, - это и есть прообраз "новой твари", прообраз грядущего преображённого человечества, - говорит Евгений Трубецкой в "Умозрении в красках". И, так как этого человечества мы пока не видим в нынешних грешных людях, а только угадываем, икона может служить лишь символическим его изображением. Что означает в этом изображении истончённая телесность? Это - резко выраженное отрицание того самого биологизма, который возводит насыщение плоти в высшую и безупречную заповедь [1]. Ведь именно этой бесовской заповедью оправдывается не только грубо-утилитарное и жестокое отношение человека к низшей твари, но и право каждого данного народа на кровавую расправу с другими народами, препятствующими его насыщению. Измождённые лики святых на иконах противополагают этому кровавому царству самодовлеющей и сытой плоти не только "истончённые чувства", но прежде всего - новую норму жизненных отношений. Это - то царство, которого плоть и кровь не наследуют.Воздержание от еды и в особенности от мяса тут достигает двоякой цели: во-первых, это смирение плоти служит непременным условием одухотворения человеческого облика; во-вторых, оно тем самым подготовляет грядущий мир человека с человеком и человека с низшей тварью. Конечно, важнейшее в иконописи - радость победы Богочеловека над зверочеловеком, введение во храм примирённого человечества и всей твари; но к этой радости человек должен быть подготовлен подвигом: он не может войти в состав Божьего храма таким, как есть, потому что для необрезанного сердца и для разжиревшей, самодовлеющей плоти в этом храме нет места (и вот почему иконы нельзя писать с живых людей).
Чтобы прорваться в высшие сферы духовной жизни, чтобы трансцендентное хотя бы на миг и ценою величайших усилий стало для нас имманентным и "небо приклонилось земле" (по выражению В. Соловьёва), нужен не только порыв вдохновения, но неизбежны и муки, которые обычно называются муками рождения и которые на самом деле представляют собой борение нашего подлинного мистического "Я", в своих корнях связанного с Логосом, и "я" эмпирического, "житейского" или даже животного. В этой повседневной борьбе с житейской обыденностью, в стремлении отстоять и утвердить примат религиозных переживаний над чувствами "мирскими", и заключается, по мнению С. Булгакова, идея монашества. И в этом смысле нечто монашеское (у одних больше, у других меньше) должно быть - и есть - во всяком подлинно религиозном человеке.
------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
[1] Евгений Трубецкой пишет о себе, что он осязательно это понял, когда, после осмотра икон в музее Александра lll в Петрограде случайно попал в Эрмитаж. "Чувство острой тошноты, которое я испытал при виде Рубенсовских вакханалий, тотчас объяснило мне то самое свойство икон, о котором я думал: вакханалия и есть крайнее олицетворение той жизни, которая отталкивается иконой. Разжиревшая трясущаяся плоть, которая услаждается собою, жрёт и непременно убивает, чтобы пожирать, - это то самое, чкму прежде всего преграждают путь благословляющие персты".
